Turist

Меня зовут Зейдель Кушнер. В нашем городе Новогрудке меня знали как Зейдель Кушнер, шляпник. Я родился в Новогрудке в 1898 г. и жил там до побега. До войны у меня было две шляпных мастерских, в которых изготавливали изделия из меха, такие как женские пальто с меховыми воротниками. Это был мой бизнес. Я женился на Хинде Блох в 1919 г. и у нас было 4 детей. Моя жена и наёмные рабочие были в одной мастерской, а я с несколькими помощниками – в другой. Мы жили обычной жизнью. Мои дети хорошо учились, были хорошо воспитаны в еврейском духе. Одна дочь училась в Барановичах, в гимназии Эпштейна. Она проучилась там несколько лет. Другую дочь я послал в семинарию в Краков, ул. Станиславская, 12. Она проучилась там год, чтобы стать учительницей.

Вскоре после этого в пятницу утром началась война. Мы узнали об этом от раввина Абовича в субботу. Его дочь училась вместе с моей в Кракове. Когда мы узнали, что началась война (далее не читается). «Рабби, пожалейте, мы пошлём телеграмму нашей дочери с просьбой, чтобы она вернулась вместе с Вашей дочерью». Он ответил: «Шаббат, нельзя». Жена раввина вышла с нами и сказала: «Сделайте всё, что возможно». Мы послали телеграмму и получили ответ, что они были на каникулах в доме отдыха. Мы обменялись телеграммами и обе вернулись домой.

В результате войны немцы захватили половину (Польши), а коммунисты вошли в нашу часть. Коммунисты считали меня капиталистом, потому что у меня было два магазина, и я был эксплуататором рабочих (в смысле использования кого-либо несправедливым, жестоким и эгоистичным образом ради собственной выгоды) и у нас дома была прислуга. Всё это работало против меня. У меня есть младшая дочь Лея. Она пришла ко мне с жалобой: «Отец, почему с сапожником Менделем так хорошо обращаются? Почему его дочь Малку приняли в комсомол, а меня нет? Зачем тебе магазины?» Я ответил: «Лея, он (Мендель) был сапожником, у него не было возможности. Я создал возможности, я начал с одного магазина и открыл второй. Мы жили хорошо, и я мог позволить себе нанимать на работу людей». Она ответила: «Но из-за этого у меня теперь проблемы». «Я был бизнесменом и знал, как организовать бизнес. Пришли русские и сказали мне организовать артель. Они сказали: «Если ты организуешь артель, ты станешь одним из нас». Я пошёл к знакомому, и мы организовали артель. Ещё двое присоединились к нам. Один из них работал со мной раньше. Таким образом, со временем мы привыкли к собачьей жизни.

В 1941 г. немцы напали на русских. Тогда начались большие проблемы. Я жил раньше под немецкой оккупацией, первые немцы (так евреи называли немцев, которые оккупировали Новогрудок в первую мировую войну), мне очень нравились. Они очень хорошо относились к евреям. Немцы были суровыми по отношению к не евреям, но они посещали нас дома и приносили еду и выпивку. Будут ли теперешние немцы вести себя хуже? Конечно, они не будут этого делать. Что они могут нам сделать? Они заставят нас работать. Я потерял почти всё. Немцы бомбили город и оба моих магазина сгорели. Один из моих домов сгорел дотла. Я не мог себе представить, что они будут убивать людей без причины.

Вопрос: «Вы могли убежать из Новогрудка?» - «Да, но моя беда заключалась в том, что я спрятал многие из своих товаров, и мы были устроены лучше, чем при русских. Я занимался модой. Когда немцы напали, люди начали убегать в Россию. Нас бомбили в субботу. В понедельник я видел ряд евреев, покидающих город. Мой племянник живёт сейчас в Рамат Гане. Он был другом моего сына Хони, которого позже убили. Он пришёл и предложил моему сыну бежать вдвоём. Мы подумали: «Может нам следует бежать, но, опять же, зачем бежать? Когда появились беженцы из Польши, у них не было ни еды, ни жилья. Здесь у нас было хозяйство. Почему мы должны бежать? Русские не говорили евреям бежать. В этом была наша беда. Русские видели, что для евреев дела обстояли плохо и взяли некоторых из нас собой.

Мой двоюродный брат работал в НКВД, так я узнал, что я в «списке» (списке людей, которых должны были арестовать, депортировать и т.д.). Это было нашей большой ошибкой, что мы не убежали. Мой двоюродный брат, который был хорошим человеком, сказал мне не оставаться дома однажды ночью, поэтому я ушёл в другое место. Моя жена пошла в другой дом. Дети пошли к друзьям. Мы все прятались. Они пришли за нами ночью, но не нашли нас. А русские действовали так: кого схватили, тех депортировали. Утром я вышел на улицу, и мне сказали, что ночью приходили и искали меня. (Последняя строчка на этой странице не читается).

Было темно, когда немцы вошли в город. Мы слышали, что они хватают людей на работы. Я переселился в дом, куда часто приходили немцы. Мы с сыном пошли в подвал. Они пришли: «Где мужчины? Нам нужно загрузить грузовики. Нам нужны уборщики». Никого не было, они ушли. Они не трогали женщин.

Позже они взяли лучших юристов, таких, как Зельдович, учителей и бухгалтеров. Они собрали группу из 190 человек и закрыли их в тюрьме. Мы не знали, с какой целью. Мы думали, что их взяли на работы. От них приходили короткие сообщения, в которых говорилось, что они собираются работать и чувствуют себя хорошо. Позже мы выяснили, что записки были написаны перед тем, как их убили. Мы слышали, что их вывезли за город и убили. Это было первое, что сделали немцы. Вторую группу взяли на работы, и некоторые из местных говорили, что они работали недалеко от Минска. Другие говорили, что их видели возле Вильно. Это была жизнь, полная лжи. Их всех убили, и о них больше не слышали.

Однажды утром в субботу я сказал жене: «Я хочу увидеться с человеком, который работал у нас». Он жил на ул. Народной, Янкель Аперчик. Я пошёл к нему домой. Его там не было и его тестя тоже. Я спросил его жену: «Где твой муж?» Она не сказала правду, что он прячется, потому что они искали мужчин для работы. Она сказала: «Он вышел».

В этот момент я увидел, что шли Моше Израэлит из юденрата с несколькими еврейскими полицейскими. Они искали людей для выполнения какой-то работы. Так как это была суббота, они пошли в синагогу и нашли там всех в шалях для молитвы. Они выбрали 30 человек из синагоги и увели их. В синагоге был человек по фамилии Слуцкий. Они забрали его отца и брата в дом для охраны. Им сказали взять веники и сделать уборку.

В это время мы переселились в дом за городом, потому что беженцы из Центральной Польши посоветовали, чтобы я не находился в городе. Когда я шёл с ул. Народной по переулку на рынок, я увидел полицейского, который подходил ко мне. Симха, сапожник, который нёс талес, тоже был в переулке, возвращаясь после молитвы. Позже, когда мы выходили, мы заметили немца. Он спросил Симху: «Откуда ты идёшь?» Тот ответил: «Я иду с религиозной службы». «Что ты несёшь под мышкой?» Он нёс талес. Он ответил: «Это то, что я одеваю перед молитвой». Немец повернулся ко мне: «Откуда ты идёшь?» Я сказал: «Я тоже иду с молитвы». Немец сказал: «Идите, я не хочу вас видеть снова». Я пошёл из города.

Тогда я обнаружил, что моих дочерей взяли на работы. Меня и мою младшую дочь привели на рыночную площадь. Семьдесят евреев собрали на рыночной площади. С нами был Юдель Слуцкий. Его отца и брата отвели в сторону. Всего 50 евреев отвели в одну сторону и двадцать в другую. Все 50 были убиты. Это произошло в субботу, шаббат Шасон, перед Тише б’ов. Несколько человек стояли неподалёку и видели, что произошло. 50 мёртвых погрузили на 10 телег: тела лежали головами в разные стороны, и отвезли на кладбище. На следующий день для них выкопали могилу. Они сложили мёртвых ровными рядами. Двадцать евреев отпустили. Девушек заставили смыть кровь с булыжников.

Когда это закончилось, начались новые проблемы. Если еврея заставали при покупке или продаже чего-нибудь, или идущим по тротуару, его либо убивали на месте, либо отправляли в тюрьму, где его избивали. Однажды я шёл не по главной улице со Шмерлем, меховщиком. Когда мы шли по тротуару, то заметили немца, у которого я работал. Он закричал: «Бесстыжий еврей, проклятый еврей». Он ударил Шмерля по зубам и выбил все зубы. Мы пошли домой.

Такой была обстановка при немцах. Вслед за этим начались обыски. Мы прятались. Мы шли на работу каждый день. Все были обязаны работать.

А затем наступил момент, которого ждали. В пятницу вечером нам сказали собраться в одном месте. В субботу утром Лейзер Израэлит из юденрата пришёл с еврейским полицейским и немцем. Они спросили: «Кто из вас ходит на работу?» Мой сын работал каждый день. Юденрат обычно объявлял, что нужны были люди, чтобы выполнять работу. Я попал в ловушку. Они записали, что мы рабочие, и нам сказали идти в бывший суд. Те, кто записался как старики, одинокие женщины или холостяки, шли в другое место. Этим местом был монастырь сестёр-назаретанок. Нас отвели в суд. Должна была состоятся селекция. Кого-то должны были выбрать, чтобы оставить в живых, кого-то убить. Была суббота. Я пошёл с семьёй в суд. Мы стояли на улице. Мороз был ужасный. Вечером нам разрешили войти внутрь. На следующее утро, это было воскресенье, мы пытались выяснить, что нас ждёт. 6000 человек согнали в небольшое здание. Туда, где было место самое большое для 300-400 человек, втиснули 6000. Они лежали друг на друге, они были вынуждены оправляться на месте. Все в одном месте. Кто-то принёс с собой узел, кто-то притащил маленький стол, кто-то мешок муки, кто-то принёс швейные машинки. Никто не знал, чего ждать. Было сказано принести всё, что могли нести. Это произошло в субботу.

В воскресенье начали постепенно отбирать, но нас никто не трогал. В воскресенье вечером пришли немцы и вошли в одно здание. Они начали выбирать мужчин для работы. Они взяли несколько человек, а мы остались.

В понедельник утром мы вышли на улицу рано, около 6 часов. Я вёл жену и видел, что немцы приказывали всем вернуться в здание. Там проходил отбор: кого-то – направо, кого-то – налево. Проводивший селекцию смотрел человеку в глаза. Тем, кто ему нравился, он показывал оставаться в помещении. Остальные должны были выхзодить на улицу. Так нас разделили. Моя дочь начала просить немца. Её столкнули с лестницы.

У двери стояли две большие тарелки и два немца. Немцы приказывали всем оставлять деньги на тарелках. После того, как сдавали деньги, людей выгоняли на большую площадку.

История, рассказанная дочерью Кушнера

Мы жили рядом с судом, где находились все мастерские. Евреев тогда там не было. Мы все жили в домах. Приехали немцы и взяли меня и мою подругу. Они сказали, что нужны девушки для выполнения какой-то работы. Они отвели нас в суд и сказали, что мы должны вымыть полы. Один из немцев забрал одну девушку, другой – другую; они были готовы заняться любовью. Мы были симпатичными молодыми девушками. Им не разрешалось это делать. Их бы расстреляли, если бы они это делали и их словили. Оба немца боялись своих начальников. Один из них подошёл ко мне и стал говорить, что мне не нужно работать. Он сказал мне идти в другую комнату. Я испугалась и, должно быть, начала терять сознание. Я взяла ведро с грязной водой и вылила на себя. Я была вся мокрая и говорила, что чувствую себя больной и вот-вот потеряю сознание. Внизу стояла моя мама и мама другой девушки. Моя мама кричала, что я очень слаба. Она сказала, что многих увели на работу, не только этих двух девушек. Нас отпустили. Немец сказал, что они придут на следующий день и заберут большую группу людей на работы. На этом нас отпустили. Немец испугался, потому что приехали другие немцы.

Кушнер продолжает свой рассказ

Даниэль Осташинский был в безопасности. Даниэль знал очень красивую девушку. Он ходил и искал её. Он прятался. Позже пришёл (не читается), который работал в мастерской, где шили меховые пальто. Он заметил Даниэля и начал кричать: «Осташинский, что ты здесь делаешь? Уходи!» Осташинский ответил: «Я иду вместе со своей семьёй». Так он сказал. Он начал двигаться вместе со своей семьёй. В этот момент моя жена сказала: «Даниэль, тебе хорошо известно, что мой муж тоже шьёт шубы». Даниэль ответил: «Да». Так он спас меня и мою семью. Следующим был мой шурин Лейбович. Он сказал Даниэлю: «Ты хочешь, чтобы я шил шубы?» Даниэль вывел его (из ряда обречённых на смерть). Но его жену и детей удерживали немцы. Немцы начали гнать их. Но Даниэль забрал и их. Потом подошёл парикмахер и сказал, что он тоже шьёт шубы. Даниэль сказал «да» и вывел его тоже. Затем подошёл мясник, который тоже заявил, что он шьёт шубы. Его тоже вывели (из ряда обречённых). Потом подошёл человек по фамилии Давидовский, который делал сушёные (не читается). Он сказал, что он тоже шьёт шубы, и его тоже освободили из тех, кому предстояло умереть. Т.о., около 45 человек вышли и присоединились к тем, кого оставляли в живых.

В городе было приблизительно 6000 евреев, из которых 4800 были убиты. Мы, 45 человек, присоединились к живым. Я видел, что моя дочь уцелела, и думал, что она среди тех, кого оставили в живых. Но мы не могли найти её. Кто-то сказал, что на ней была хорошая меховая шуба и золото. Они забрали золото и присоединили её к тем, кого выбрали на смерть.

В течение следующих 3-4 дней мы сидели в суде. Мы находились под постоянной угрозой. Немцы пришли и обыскали нас. Они забрали всё, что могли найти. Спустя четыре дня нас отвели в гетто на Пересеке. Там мы и остались. Только тех из нас, кто работал в мастерских, ежедневно отводили в суд.

Это случалось каждый день. Однажды в субботу вечером, когда вернулись с работы, они пришли и искали моего сына. Моя жена (светлая ей память) подошла и стала просить Йоселя Бурштейна. Он ответил: «Что ты хочешь? Все идут на работу, кроме твоего сына». Мой сын ответил: «Если нужно, чтобы я пошёл работать, я пойду». Он пошёл на работу. Мой дальний родственник подошёл к нему и сказал: «Хоня, тебе не нужно работать. Дай мне пачку табака и 100 рублей, и я пойду вместо тебя». Хоня сказал, что ему не нужна такая услуга и пошёл сам.

Он ушёл в субботу вечером, и мы ничего не слышали о нём. В воскресенье утром, когда мы вышли на улицу, мы увидели, что люди перешёптываются друг с другом, но никто не говорил с нами. Мы стали спрашивать, где наш сын. Трое пошли на работу. Нашего сына послали разжечь огонь в траншее, которую копали напротив дома гебитскомиссара. В 12 часов ночи из дома вышли немцы. “Кто вы, евреи? Сколько вам лет?” Гебитскомиссар построил всех троих. Он выстрелил в первого, человека из Баранович, и бросил его на костёр. Он убил второго и выстрелил в третьего, моего сына, в спину, и пуля проникла в ................................, где и застряла. Мой сын был одет в хороший кожух. Он лежал на земле близко к костру, но не смел пошевелиться, пока гебитскомиссар не ушёл. Вдруг стало тихо. Сын встал и побежал. В него стреляли. Чтобы обмануть преследователей, он снял кожух и оставил его на снегу. Он был ранен, а ноги и руки были обозжены. Охранник увидел кожух на снегу и выстрелил в него. Сын продолжал бежать и перепрыгнул через забор. Куда он мог пойти? В моей группе работала еврейская девушка, поэтому он решил пойти к ней. Дом был пустой. Боясь идти дальше, он спрятался там. Когда он пришёл в себя, то обнаружил, что неподалёку было место, где работали другие люди. Он пошёл туда. Там было трое подростков. Он рассказал им, что убегал от преследователей. Они отвели его в подвал, спрятали его там и пошли работать.

Когда в гетто дошла новость, что все трое были сожжены, я и дочь пошли на то место, где это случилось. Когда мы подошли поближе, дальше нам не разрешили идти. Мы попросили полицейского, и он разрешил нам взглянуть на место, где это случилось. Мы увидели, что тела сгорели, но рядом стояли две пары сапог. Мой сын носил жёлтые сапоги, и их там не было. Мы подумали, что что-то не сходится. Мы пошли дальше, и кто-то сказал нам, что наш сын жив. Мы побежали назад. Когда мы пришли, нам сказали, что он лежит возле канализационной трубы. Мы крикнули: “Хоня!” Он сказал нам вести себя тихо. Я спросил, как он себя чувствует. Он сказал, что хорошо. Обе его руки и ноги были обожжены. Мы знали немца в гетто, который был нами подкуплен. Он организовал, чтобы из гетто приехали на санях, на которых лежало сено, и моего сына отвезли туда. В гетто на Пересеке была больница, в которую поместили сына. Видно, ему было очень больно, он всё время кричал. Доктор Каган и другие врачи в гетто делали всё возможное и постепенно ему стало лучше.