Turist

Я родилась 22 мая 1924 года в Новогрудке. Мои отец и мать тоже родились в Новогрудке. Мой дедушка с маминой стороны был столяром и строителем. Он построил много домов в Новогрудке для польской знати. Был очень религиозен. Бабушка была из деревни Николаево. Прогрессивная, с врождённой интеллигентностью, преданная мать, она не любила мужа по-настоящему.  У них было 6 детей.

Старший, дядя Ури, был столяром, но с инженерным складом ума. Обожал играть на флейте и играл везде: в поле, на свадьбах, на праздниках. Любил жизнь, совсем не был религиозен, ел свинину и нарушал «все правила». Был женат на красавице Басе, которая проводила все дни дома и в синагоге. У них было 2 детей (сын живёт в США, дочь побеждала на конкурсах красоты, училась в Виленской консерватории, имела блестящее будущее пианистки, но влюбилась и вышла замуж за парня из Новогрудка. На этом её карьера закончилась. У них было 2 детей. Они все погибли на моих глазах ). 

Вторая дочь, Геня, была фанатично религиозной, развелась с мужем, умерла в США. У неё 4 детей, все живут в Америке.  

Тётя Роза была революционеркой, вынуждена была эмигрировать в Швейцарию, вышла замуж за химика, закончила в Берне медицинскую школу. В 1917 последовала за Лениным в Ленинград. У неё 5 детей. Муж и 3 сыновей погибли в войну. Дочери остались в С-Петербурге.       

Дядя Яков был призван в армию в 1 мировую войну, попал в плен в Берлин, женился, жил в Данциге. В 1938 уехал в Боливию. Двое детей живут в Аргентине.

Мама, Эстер Хая, все звали её Анюта, была независимой, способной, убежала из дома с помощью бабушки, содержала себя сама, давая частные уроки, стала дантистом, что было редким случаем для женщин. 

Отец, Ошер Воложински, был сыном переплётчика книг из поколения раввинов.  Некоторые потомки живут в Нью-Йорке. Дедушка Бенджамин никогда не зарабатывал достаточно денег, потому что не делал работу во время. Каждую книгу он сначала читал по несколько раз. В семье было 4 детей. 

Отец учился в иешиве в Новогрудке, педагогическом ивритском колледже в Гродно, 4 года изучал медицину в Киеве, после женитьбы переключился на стоматологию. Был  левым сионистом, тесно связан с традицией, но совершенно свободен от религии. Не соблюдал кошер. Во время погромов на Украине петлюровцы отстрелили ему кусок уха.

После моего рождения семья переехала в Вильно.

Моя сестра красавица Рита была на 5 лет старше меня.  Мы обе учились в гимназии,  7 лет учились танцам. Танцевали «Щелкунчика».

В 1936 (?) семья переехала сначала в Друю, затем в Новогрудок. В 1939 г. советская власть лишила родителей бизнеса. Врачебный кабинет был «продан добровольно» национализированной зубной лаборатории за «ничто». В доме поселились русские: 2 офицера и мать с дочерью и сыном. Сын был редактором газеты. 

Родители работали в больнице, Рита – секретарём. Я ходила в школу 10-летку, уровень которой был гораздо ниже польской. 

22 июня в городе была ужасная паника. Многие бежали в направлении Минска, но парашютисты отрезали дорогу и многие вернулись. Рита хотела бежать в Россию с друзьями из кукольного театра. Не знаю, почему она осталась.

В четверг началась оглушающая первая бомбёжка. Мы с мамой были дома. Всё дрожало. Мама схватила меня и мы легли на пол. Кушетка, на которой я только что лежала и читала, была полна осколков от разбитого окна. Мама не хотела идти в укрытие. Мы закрыли, как могли, дом и побежали на замок. Рынок был полон раненых и умирающих. Крики и стенания доводили от страха почти до потери сознания. Везде – пыль, кровь и запах смерти. Перед нашим домом лежала мёртвая женщина с мёртвым ребёнком на руках, дальше на тротуаре – мужчина, который держал в руках оторванную ногу. Посреди улицы – воронка от бомбы. Я хотела подбежать и помочь мужчине с ногой, но мама потянула меня в безопасное место - на замок. Мы не знали, что с папой и Ритой. Там мы встретили тётю Басю, Мину с детьми и Бенцъяновских. Мы слышали, как самолёты бомбили то там, то здесь и не могли понять, почему нацисты бомбили город. Он не был важным, в нём не было поездов, рек, мостов.

Нас нашла Рита. На ней не было ни царапины. Папы не было до вечера. Он пришёл такой усталый, он видел столько страданий, что не мог смотреть прямо. Кажется, все врачи разбежались. Только он и доктор Миллер принимали раненых, делали операции. В сумерках мы вернулись домой. В суматохе крестьяне тащили на подводах всё, что могли. 

Мы переселились на ул. 3 Мая в дом семьи Альтер, наших знакомых. В этом же доме был беженец из Польши Мальбин с 6-летней дочерью Дусей.  В течение трёх дней родители перенесли наши вещи и что могли из своих кабинетов. 

Напротив в доме Шерма и его матери, где в 1939 г. поселились двое убежавших от нацистов, жили семьи Шварц и Шелюбские. 

Мы сидели дома, забаррикадировавшись подушками и завесившись одеялами, парализованные страхом. На 4-ый день около 10 утра немецкие самолёты появились снова.  4 русских солдата забрались на горку рядом с нашим домом. Хотя отец позвал их в дом, они отказались. Их всех убили. Во время бомбёжки Мальбин сидел с жестяным ведром на голове и спокойно читал, прижимая  к себе скрипку. Он был скрипачом.

Через 4 часа бомбёжка прекратилась. Кругом был дым и пожар. Он длился 2 дня. Папа и ещё один мужчина похоронили русских солдат. 

Мы вышли на улицу, поднялись вверх: разрушение было ужасным. Не осталось ничего, кроме руин, к которым нельзя было приблизиться. Когда вернулись, увидели, что многие соседи молятся. Беженец Робак молился вслух: «Боже, две тысячи лет мы были твоим избранным народом. Довольно. Почему Ты не выберешь кого-нибудь другого?» 

Через неделю после бомбёжки вошли немцы. Солдаты Вермахта были хорошие. Группа заняла переднюю часть дома Альтеров и делилась с нами всем – хлебом, сардинами, мылом. Они были вежливые, чистые и цивилизованные. Они пели и развлекали нас шутками. Конечно, мы думали, эти люди никому не причинят вреда. Появилось сомнение в рассказах беженцев.

Среди немцев был доктор из Вены, Эрвин Губерт. Ему было лет 29-30. Однажды вечером он процитировал «Лесного короля», которого я подхватила и закончила. И много других стихов. С тех пор он не оставлял меня. Он фотографировал меня на горе, мы сидели и разговаривали. Он сказал, что фронтовые солдаты отличаются от СС. Он не верил, что вернётся из России живым, и был уверен в падении Гитлера. Но на это уйдут годы, а тем временем всех евреев и других, кто стоял на пути «чистой арийской расы», убьют.
 
Моё лицо, наверное, выражало полнейшее удивление и  неверие, потому что д-р Губерт сильно встряхнул меня и сказал, что его могут расстрелять за то, что он предупредил меня, но я должна убедить родителей купить документы христиан, что угодно, чтобы спастись. Каждый день он говорил с родителями. 

Первая группа немцев пробыла только 10 дней.
Пришли СС. Сразу появились плакаты, запрещающие ходить по тротуарам или смотреть немцам в лицо. Нас заставили носить жёлтые круги ткани слева спереди и посередине на спине. Если схватят без них  - расстрел. 50 евреев расстреляли на площади, среди них – отец Абрама. Абрам видел через окно аптеки, как расстреляли отца. Пуля отскочила от золотого портсигара в нагрудном кармане. Поляк достал его и выстрелил снова.  Более того, Абрам был влюблён в дочь Греко-православного священника и, рискуя жизнью, встречался с ней каждый день. Его арестовали за «оскорбление расы», подержали в тюрьме и расстреляли.

Затем схватили группу людей, которых, предполагалось, отправят на работы в Германию. Среди них был муж моей двоюродной сестры Мины, Шолом, и мой друг Саул. Позже мы выяснили, никаких «рабочих бригад» не было, только расстрелы возле солдатских бараков. 

Мы переселились в двухэтажный белый дом напротив. Папа и мама сняли 4 комнаты и кухню наверху. Папа хорошо говорил по-немецки и смог убедить военные власти разрешить ему открыть зубную лабораторию. Он получил много удостоверений не только для зубных врачей, но и их семей. У нас был охранник фольксдойче. В городе настоящих фольксдойче не было и обычно это означало поляка или белоруса-коллаборанта. 

Эдди (поляк, в которого Суля была влюблена до войны) вступил в добровольную польскую полицию, которая занималась конфискацией еврейской собственности.  Однажды он нашёл много документов в бывшем офисе НКВД, среди них список информаторов и своё дело, в котором было сказано, кто донёс русским на группу поляков, когда он был арестован. Это была его бывшая девушка, приёмная дочь бывшего начальника милиции Геллера, еврея, женатого вторым браком на польке.

5 декабря 1941 г. на всех киосках по всему городу появились объявления: евреи должны собраться с минимумом вещей в суде на ул. Корелицкой. Будет создано гетто. Рано утром мы присоединились к процессии. Полиция и СС были везде. Шёл мокрый снег. Мама была в туфлях с открытыми носами. 

Наконец нас втолкнули в здание. По 40-50 человек в комнату. Мы были в комнате с другими врачами и их семьями. Дядя Урча, тётя Бася, Мина и её дети были в другой. Среди врачей был один холостяк - д-р Беркман, которому Мина предложила деньги, чтобы он сказал, что она – его жена. (Только женщины с мужчинами останутся в живых!)  Он отказался из страха, что это повредит его безопасности. Позже мы увидели, что он мог бы спасти её и детей. Все пытались как-то найти спасение. Ночь была беспокойная; никто не спал, и все комнаты имели специфический запах смерти. Я не могу его описать; он - совершенно животный и ужасный. Он напомнил мне мою собаку Альфу. Когда она боялась, от неё шёл такой же запах. 

Мокрые и замёрзшие, мы все сидели вдоль стен. Через некоторое время согрелись и некоторые уснули беспокойным сном. Была ещё одна ночь, полная ужаса, когда я пошлп проведать Мину, детей, дядю Урчу и тётю Басю. Мы боялись прощаться и делали вид, что всё хорошо и нормально. Полиция была снаружи, мы слышали, как они разговаривают, курят и писают на стены. Утром прибыли «они» в светло-коричневых рубашках, начищенных ботинках и пахнущие одеколоном – СС, гордость гебитскомиссара Трауба, гордого руководителя убийств в нашем городе. Началось разделение: одних направо, других – налево, на грузовики. Наконец, они дошли до нашей комнаты. Профессия? Врач, зубной. Жена? Врач. Дети? Двое. Мы стояли рядом, Рита и я, держась за руки. «Пожалуйста, Боже, позволь нам жить!» «Хорошо, идите в комнату!» На время спасены. Мы обнимались и целовались. Мы будем жить! Мы подбежали к окнам, заколоченным досками. Через щели мы видели грузовики с кричащими взрослыми и детьми. Кровь и тела были по всему двору, потому что кто-то отказывался залазить на грузовик или пытался бежать. 

На одном из грузовиков мы увидели дядю Урчу с голой головой и тётю Басю, на другом – Мину с каскадом чёрных волос и детей, прижавшихся к ней, и плачущего Рони «Мама, я не хочу умирать!». Плач и мольбы: «Слушай, Израиль! Отомстите за нашу невинную кровь, все, кто остаются! НЕ забывайте нас!»  Больше я не видела, потому что папа потерял сознание возле окна и был бледный, как смерть снаружи. Он пришёл в себя, и мы все сидели как в ступоре. 

Их расстреляли за бараками за городом. Мама потеряла любимого брата, но не могла позволить себе плакать. Она была из тех, «кому повезло». У неё всё ещё были муж и дети. Так мы просидели ещё одну ночь, без стеснения опорожняясь в ведро. Мы не ели; рты были сухими, а сердца больно-пустыми. Говорили, что мы останемся жить, потому, что мы вошли в «квоту» евреев, которые нужны нацистам. Действительно, «избранный народ»!

Рано утром на третий день нас выгнали на улицу, построили в колонны и погнали по серым ветреным улицам в гетто – самую бедную, худшую часть города выделили нам. На улицах стояли любопытные христиане, они смеялись и бросали в нас грязные снежки и замёрзший конский навоз. Только один мужчина стоял на улице белый, как привидение, и снял шапку, когда мама и папа проходили мимо. Это был Мякенко, Валин отец. Остальные были счастливы видеть, как евреев гонят, как стадо, и бьют кнутом, как скот.

На Пересеке, где планировалось гетто, нам выделили дом вместе с другими специалистами. Смешно, как люди реагируют после величайшей трагедии. Мы все устроились, начали работать, ссорились из-за мелочей даже при всех унижениях и страхе. Жизнь продолжалась.

У нас был свой Юденрат, своя Биржа труда. Руководителями стали мои хорошие друзья Арне О(ста)шински и моя первая «большая любовь» Шерм Штайн. Арне был на год или около того старше Шерма. Он был организатором революционной студенческой группы в прошлом в противоположность Шерму. Арне был умным молодым человеком, светловолосым и холодным, позже он стал участником нашей самой большой трагедии. Я видела, как Шерм много раз посылал людей на самую худшую работу – расчищать сожжённый город. Когда и если они отказывались, он ругался и применял силу. Но он никогда не участвовал, даже косвенно, в убийстве наших людей.

Каждый день мы ходили на работу в лабораторию, с двумя полицейскими, конечно. Медленно возвращался извечный человеческий оптимизм. Мы будем жить в гетто, мы - «полезные». Мы, подростки, облюбовали свои места для встреч, особенно одно в дальней части гетто, где росло несколько деревьев. Это было наше любимое место, где мы гуляли, шутили и даже пели. Еду покупали у христиан. Папа и мама приносили свою долю из лаборатории. Много раз я оставалась убирать, мыть и готовить. Через пациентов я получала всевозможные книги для чтения, от немцев – книги на их языке. Я читала, не важно, насколько я была уставшей. Фоля работал в гебитскомиссариате вместе с братом Саула. Он приходил каждый день и мы гуляли. Со временем внезапно стал появляться Эдди. Он сказал, что бросил полицию. Я просила его оставить меня в покое. Он ревновал к Фоле. Я боялась за жизнь Фоли и надеялась, что скоро закончат строить забор вокруг гетто, чтобы оградить от Эдди. 

Все дни были одинаковы. Люди работали, жили и надеялись. Дни становились холоднее. Просачивались люди из других гетто с новыми рассказами об ужасах и убийствах. Однажды на прогулке Фоля попросил меня выйти за него замуж и вернуться месте с ним и его мамой в Слоним, где у них были знакомые христиане и спрятано немного денег. Мама не разрешила. Папа согласился с ней. Мы были слишком молоды; нас убьют по дороге. Мне будет легче уцелеть, если я останусь с ними.

Весной, как только потеплело, Рита и я лишились своих трудовых удостоверений. Мы были следующие на очереди, от кого избавятся. Рита как-то получила работу медсестры в больнице в гетто. Я не могла ничего найти. В результате меня посылали на расчистку улиц. Мы только надеялись, хоть бы не раскопать кого-нибудь, засыпанного там.

Каждое утро мимо проходили элита СС. Ради развлечения они выбирали кого-нибудь, мучили, а потом пристреливали. Достаточно было посмотреть немцу в глаза и ты – приговорён. Я каждый день работала с этим страхом. Не могла простить Шерму: он мог бы дать мне другую работу. У меня был хороший немецкий, я хорошо говорила, читала и писала. Было много канцелярской работы. Но я бы никогда не попросила об одолжении и не позволила ни родителям, ни Рите.     
 
Так продолжалось каждый день на улицах, со сломанными ногтями, болью в спине и в грязной одежде. Каждый прошедший день был похож на следующий. Я стала роботом. Я работала, возвращалась в гетто, мылась, помогала убрать комнату и никуда не выходила. Я даже не разговаривала и это пугало моих родителей. 
 
Однажды я как обычно работала с лопатой, вдруг подняла глаза и посмотрела прямо в красивые голубые глаза нациста-«мясника». «Эй, ты! Иди сюда!» «Я?» «Да, ты». Я положила лопату и, оцепенев от страха, подошла. «Ты ответила по-немецки. Ты говоришь? Да?» «Я читаю и пишу тоже». Поговорив со мной по-немецки, глядя прямо в глаза, он отдал приказ. Ему нужны были 11 девушек и 1 мужчина-надсмотрщик для работы на немецком кладбище. Он написал приказ на листке бумаги и сказал отдать на еврейскую биржу труда. 

Всю дорогу назад в гетто я почти пела. Я не чувствовала обычной усталости и боли. Я отдала бумагу Шерму и сказала, что я хочу 10 своих подружек, а он может дать одого мужчину «наблюдать» за нами. Я получила работу без него!
 
Нами командовал немец за сорок, один еврей, Митек Б., наш еврейский начальник, и 11 молодых девушек. У нас было приятное задание ухаживать за немецкими могилами с первой мировой войны. Шмидт, наш немец-начальник, был порядочным человеком. Он был в прошлом фермером. Я была его переводчиком и писала для него отчёты, через него получала хлеб и новости. У меня была «своя могила», какого-то Вильяма Лоха. Каждое утро я, как ритуал, вешала свой пиджак на его крест и благодарила его за то, что он умер. Я пела про Лорелею и её золотые волосы, и г-н Шмидт был весьма счастлив. Он разрешал нам сделать перерыв на обед. Я пробиралась на католическое кладбище по соседству, где были красивые могилы и много травы. Однажды, когда я лежала там, греясь на солнце и ощущая пальцами каждую живую травинку, я почувствовала что-то круглое и гладкое. Это были старинные золотые часы. Я показала девочкам и мы решили продать их и купить еду. Моя «лучшая подруга» сказала, что может показать их знакомому крестьянину. Нет нужды говорить, что мы никогда не увидели ни часы, ни чего-нибудь. Моя «лучшая подруга» прикарманила их! Г-н Шмидт был более порядочным, чем моя подруга. Он снабжал нас едой и предупреждал меня держаться подальше от гетто, которое было ловушкой.
 
В то время, в 1942, мы ничего не знали о евреях, которые прятались в лесу.

У мамы случился приступ почек и она была в больнице в гетто. Мы боялись, что если начнётся «акция», больных расстреляют первыми. Когда она поправилась, и мы забрали её домой, она носила моё платье 7 или 8 размера. Она шутила: не знала, что ей нужна «диета Гитлера», чтобы стать модной.      

По ночам я выходила из дома и встречалась со многими людьми. Многие приходили в гетто «снаружи». Это были разведчики, посыльные партизан. Они рассказывали о своих группах. Они забирали только родственников или друзей, у которых было золото, чтобы купить оружие у крестьян, или подружек в качестве «таво», любовницы или «жены» для себя. Я знала, что последняя категория применялась ко мне и была настроена найти парня, который пошлёт за мной. 

Полиция в гетто имела приказ находить их. Они считали, что это угрожает существованию гетто. Разведчики должны были прятаться. Без ведома родителей и Риты я прятала их на нашем чердаке, передавала им еду. От г-на Шмидта я получала много хлеба и жиров, плюс информацию о том, что происходит в городе. Он охотно рассказывал мне всё, надеялся, что это поможет мне избежать следующей «акции». Его друзья называли его «Юденфатер». Он обещал мне рабочие бумаги для Риты, чтобы вытащить её из гетто.

По дороге с работы мы видели объявления, которые обещали денежное вознаграждение за информацию о бандитах (партизанах). Одно из них было о евреях по фамилии (Б)Ельски.

Время было ужасное, все были заняты тем, как спастись. Шмидт сказал, что достанет рабочий документ для Риты, но в этот раз оставят только евреев с профессиями и я должна с документами идти в «казармы», бывший польский армейский лагерь. Там кое-кто останется в живых. Я принесла новость в гетто. Меня проигнорировали. «Моя новость», «новость ребёнка» была недостаточно важной, но её передали Шерму Штайну. Именно тогда, думаю, Арне сделал первую большую ошибку. Ему приказали составить список стариков, безработных и детей. Конечно, я не сомневаюсь, что он должен был отдать список, но он должен был сначала предупредить всех людей, чтобы они позаботились о себе. Он скрыл это даже от Шерма, думая, что спасёт свою шкуру и свою семью. 

Получив документы для Риты, я взяла её с собой на кладбище и обнаружила, что Шмидта перевели. О нём больше не слышали. Девочки решили возвращаться в гетто. Я сказала Рите, что мы должны идти к инспектору Лауэ в «Казармы»; немецкий начальник рабочих бригад знал о нашей группе. Может быть, он даст нам дополнительные документы. 
 
Я подошла к нему, когда он проходил мимо, и он дал нам два пропуска и сказал идти в «кошары». 

Когда мы пришли туда, показав пропуска, селекция была в разгаре. Нас втолкнули к группе, которая была ближе к лесу, многие были ближе к зданию. Называли имена. Второй расстрел начался по приказу гебитскомиссара Трауба, осуществлялся Ройтером, Лауэ и другими. Лауэ даже отправил свою любовницу-еврейку на смерть.  Вокруг было полно литовцев и эстонцев – все были пьяные и смеялись. Я увидела, что люди, которых вызывали, находились в шеренгах возле зданий. Мы были правее и возле леса, где послышались первые выстрелы и крики. Люди попытались бежать к зданиям и были убиты. «Рита, давай попробуем перебежать». «Пусть я умру. У меня больше нет сил. Пусть закончится раз и навсегда». 

Я начала драться с ней, ударила её и попросила ближайшего эстонца пропустить нас. Жалость или сочувствие, или что в нём оставалось, но он пропустил меня. Таща за собой Риту, впившись ногтями в её запястье, я побежала. Страх, кровь, стук в ушах, пересохший рот – что-то толкало меня вперёд. Кругом летали пули, а я бежала зигзагами со всхлипывавшей Ритой. Всё ближе и ближе группа людей возле зданий, пока, скорее мёртвые, чем живые, мы добрались до них. 

Мы стояли снова среди тех, кого выбрали жить. Перед нами лежала гора раненых и убитых. Когда раненых пристрелили, нас загнали в большую конюшню. Некоторых вернули в гетто, где их убили позже в тот же день. Рита и я сидели в углу со знакомыми, держась друг за друга. 

Нас продержали три дня в конюшне без воды и еды, и мы ходили в туалет в углу конюшни. Нам не было стыдно, ни капли. Мы воняли, как и всё вокруг.  Нам не было стыдно, ни капли. Мы воняли, как и всё вокруг. На третий день утром, через отверстие под потолком бросили хлеб, и люди начали драться за него. Мы не дрались и не ели. Страх и изнеможение вызывают чрезвычайную жажду, но воды не дали. 
 
Перед обедом появился сам гебитскомиссар Трауб с охраной. Он был одет в форму СС, начищенные сапоги и произнёс речь: «Вам дарована жизнь. С этого времени вы будете работать и жить счастливо вечно!». Некоторые из наших бедных глупцов аплодировали. 

Скоро после этого нас построили в колонны по четыре и под охраной со всех сторон, вооружённой и с кнутами, быстрой рысью погнали с одного конца города на другой, в суд, около 3 км, где мы жили со всеми, кто остался в живых с Пересеки. Нас было около 200 «счастливчиков». 
 
Наконец мы добрались до ворот суда, где нас с криками встретили люди: «Вы не видели моего ребёнка? Маму? Отца? Сестру? Брата?» Кто-то, плача, обнял нас. Папа, с ведром воды. Как мучимые жаждой лошади, Рита и я сунули в него лица и пили, пили, не видя ничего вокруг. Наконец, подняв головы, мы услышали и увидели плачущую маму. 
 
Папа и мама отвели нас в полную людей комнату, мы сели на пол в углу, слушая полный ужаса рассказ. В гетто на Пересеке была селекция. Папу отобрали налево – жить, маму – направо, умереть. По счастливому случаю, так как она была маленького роста, она выскользнула из колонны и спряталась под пустым ведром из-под воды. Когда колонну приговорённых к смерти людей повели на Литовку, она проскользнула назад к папе, и оставшиеся в живых специалисты окружили её. Так она спаслась.     
    
Нас было около 500 человек в «мастерских», в трудовом лагере в суде. Нам выделили холодную конюшню, где нас было около 40 человек на нарах в три яруса, в основном доски и солома. Мама и папа спали на нижней полке, на второй – Рита и я, на третьей хорошая девушка Шейна с младшей сестрой и мужем. 

В этой же конюшне на другой стороне были нары Шерма и его матери. Посередине этой серой, бесцветной комнаты была «печечка» - жестяная печка, которой не хватало, чтобы нас согреть даже на расстоянии 3 футов. На ней мы «готовили», как могли, помои и грели руки.

Тогда же сразу я решила не получать номер; если куда-нибудь пойду, я возьму Ритин. Каждое утро нас вызывали во двор суда и пересчитывали. Я чувствовала, что оттуда начнётся следующая акция, и не собиралась оставаться. Родители и Рита просили меня записаться на работу. Я отказывалась. Вместо этого я построила под нарами родителей нору. Каждое утро во время «переклички» (подсчёта) я пряталась там. 
 
Сначала мама и папа работали в зубной лаборатории в городе и уходили утром. Рита и я попытались вернуться туда, но наш директор отослал нас назад в суд. Скоро папа  и мама тоже были вынуждены работать в лагере. Это означало голод и верную смерть. Они начали работать в медпункте в суде и получали только маленький кусочек хлеба в день. Рита нашла работу уборщицы в полицейском участке за пределами суда, а я саботировала. Нас окружала колючая проволока, и на всех углах, высоко, были будки с полицией. Туалеты были вырыты в дальней части бараков, и в тёмное время туда было небезопасно ходить. Днём в них стреляла полиция, и крики только подтверждали, что кого-то ранили, и он упал и утонул в фекалиях, или его вытащили и издеваются во дворе. Так было с доктором Клачко, который пытался убежать. Его ранили, заставили петь  и плясать много часов, потом расстреляли и позвали нас посмотреть и убрать. 

В лагере не было воды, и дважды в день в сопровождении полиции нас водили с вёдрами к колодцу снаружи. Там мы обменивали вещи, у кого какие ещё были, на еду у христиан. Я могла пронести через ворота в лагерь всё, но я не умела торговать и получать доход со своих. Это было за Ритой, которая приносила еду из полицейского участка и часто жаловалась, что я не помогаю ей продать или обменять яйцо на хлеб, помидор на немного соли и т.д. 
 
Что касается немцев, у моих родителей числилась только одна дочь. Я не считалась, и их не расстреляют, если я убегу. Я знала, что это должно быть, когда нас поведут к колодцу. Тем временем, было бесцветное существование. Молодёжь начала собираться вместе. Тут и там возникали новые «романы». Девушки, вдовы, мужчины и юноши создавали пары. Они встречались тут и там, пели и разговаривали, передавали последние новости. Мы знали, что немцев остановили. Мы не смели думать, что они могут победить.

Шерм молился. Каждое утро он доставал свой тфилин и молился. Так как он гулял с девушкой, которая пела, я спрашивала его, какая мелодия у него сегодня: «Хабанера» или «Вернись ко мне»? Я танцевала и пела вокруг него, когда он молился в своей шали. Я всегда преследовала его и нарушала его покой во время молитвы, пытаясь разбудить его, а через него его дорогого друга Арне. 

Каждый день через человека, который привозил хлеб, через начальника христианина Субача приходили новости из гетто на Пересеке. Мы знали, что оттуда легче убежать; разведчики от партизан всё ещё приходили туда. 

Я подружилась с девушкой, которая согласилась убежать со мной от колодца и найти партизан в лесу. Серым утром в понедельник мы медленно отошли к сараю недалеко от колодца и сидели там, пока евреи и полиция не ушли. Мы сорвали жёлтые звёзды и пошли к Литовке через поля и сады, пока не вышли на дорогу. Наша свобода была недолгой. Кто-то видел, как мы ушли из группы водоносов. Кто-то из своих донёс охране! Полиция схватила нас в трёх км на дороге и потащила мимо гетто на Пересеке. Нас били по голове, по спине, по ногам, когда привели в полицейский участок. Я знала некоторых полицаев по школе. Некоторые были пациентами моих родителей, включая начальника полиции Госика. Поэтому мне дали выбор: остаться на допрос у них или нас переведут в немецкую жандармерию. Я не знаю, что меня заставило выбрать нацистов. 

В тот же день нас перевели в жандармерию, где в тот день был офицер Вольфе. Второй, Миллер, был известным садистом и редко отпускал кого-нибудь. Вольфе быстро допросил мою подругу. Следующей позвали меня, и я, шаркая, вошла в комнату, потому что болела спина, и одежда, пропитанная кровью, прилипла. Секретарь Вольфе, Витек Каштанов, который до войны был на один класс старше в гимназии, постарался помочь мне хоть парой добрых слов. 

Допрос начался по-немецки.
«Куда ты шла?» - «Купить картошки». «Ты шла к партизанам! Не ври!» - «Нет». «Скажи имена связных партизан и ты вернёшься в трудовой лагерь». – «Я никого не знаю. Я шла купить картошки».  
 
Снова и снова те же вопросы, те же ответы.
«Где ты выучила немецкий?» - «В гимназии». «Как тебя зовут?» - «Суля Воложинская». «Возраст?» - «18, почти». «Имя отца, профессия?» - «Ошер Воложински, дантист-хирург». «Мать?» - Анна Осташински-Воложински, дантист». 

Тут Вольфе побледнел и сказал: «Сядь, дитя! Твоя мать – маленькая брюнетка с большими тёмными глазами?». – «Да». Он повернулся к Витеку и попросил его выйти. «Я знаю твою мать. Она лечила меня в первую мировую войну, когда я был здесь. Она жива?» 
 
Он сказал, что у него жена – еврейка. Она и сын – в Англии. Он не мог помочь всем, но он поможет мне. Меня и мою подругу переведут в тюрьму. Там мне окажут медицинскую помощь, а через день или два нас с другими заключёнными повезут на грузовиках к яме за казармами. До того, как нас туда привезут, меня и подругу снимут с грузовика.

«А ты, Шуламит, сделаешь для меня то же самое, если мы случайно встретимся на твоих партизанских дорогах?»

Нас отправили в тюрьму на ул. Слонимской. Там было полно людей. Камеры были маленькие, немного соломы на полу и ведро. У нас была камера на двоих. Голодные мыши пытались грызть пальцы наших ног. 

В тюрьме я встретила Абрама Кивена, моего друга с довоенного времени. Он всё ещё сидел за «оскорбление расы». Он работал за пределами тюрьмы, приходил свободно и приносил мне хлеб. Не понимаю, почему он не убежал? Его охранял только один охранник, которого можно было легко подкупить.

По приказу Вольфе пришла медсестра полечить мои раны. После того, как она промыла их, намазала мазью и перевязала, она пробормотала: «Бесполезно, тебя всё равно расстреляют». 

Утром охранник вывел нас к грузовикам, на которые грузили плачущих людей. Мы приближались к грузовику, когда подошёл элегантный оберлейтенант. «Шуламит Воложински?» - «Да». Он взял меня за руку. Соображая в последнюю минуту, я стащила свою подругу Ясю с края грузовика, на котором она уже сидела. Она взяла немца, которого звали оберлейтенант Бойд, за другую руку. Он был доверенным адъютантом г-на Вольфе. Вольфе сдержал своё слово. 

Бойд повёл нас через поле к суду, болтая всю дорогу, как нам повезло. У ворот суда произошла заминка, пока нашли охранника с ключом и впустили нас. Бесцветные и безобразные очертания зданий и конюшен, смешанные с запахом бедности и обречённости, показались раем!

Я пошла в «наш дом». Мама плакала. Папа много не говорил. Они знали, что меня схватили и сидели и беспомощно ждали последних новостей о моей смерти. Рита сказала мне ждать и не убегать так глупо. Она узнает, когда ворота гетто будут открыты во время утренней «переклички». Один из евреев-кузнецов сделал ключ. 
 
Свобода, которую я почувствовала снаружи, не давала мне покоя. Шерм говорил, что я глупа, эгоистична и ставлю под угрозу всю «мастерскую». Я говорила, что он глуп, близорук и, что это он и Арне – угроза для людей. В результате пришёл Арне и забрал моё пальто, сказав, что оно не моё. Думал, что без пальто я останусь. 

Становилось холодно. Был октябрь. Эдди часто появлялся у ворот и передавал хлеб Рите. Я даже не выходила к нему, пока Рита не сказала, что он приходил, когда меня арестовали, и предлагал золото, чтобы меня спасти. Она не взяла. 

Жизнь продолжалась. Вечером молодёжь собиралась в парикмахерской, где некоторые пытались ухватить последний луч счастья. Юноши и девушки находили себе пару. Я смотрела на них и думала, что нахожусь на сцене кукольного театра. Я была удивлена, увидев, как Рита флиртует с похожим на жабу парикмахером, самым ужасным из всех. Он много пил. Но, должна признать, он хорошо пел и был профессиональным комиком. 

Эдди приходил часто, но я редко видела его. Он приходил с другими христианами-парнями пофлиртовать с еврейками. Для меня он умер.

Я решила, что скоро должна уйти, до наступления холодов. Но, прежде, чем уйти, я хотела сделать всё, что могу, для близких. Я постирала бельё, единственную папину зимнюю пару, два полотенца и кое-что из вещей маленьким кусочком мыла, который был. Нагреть воду на маленькой печке посреди комнаты было трудно, но я смогла покипятить всё в чайнике в течение часа. Пока бельё кипятилось, я вымыла всю холодную конюшню. Я яростно выскребла нары ножом, натянула верёвки, чтобы высушить бельё возле печки, надеясь, что всё высохнет до того, как все вернуться с работы. Я прополоскала коврики из мешковины, которые лежали на полу, и вывесила их на улицу. 

В разгар уборки пришла Рита и сказала, что у ворот ждёт Эдди. Он был там – начищенные сапоги, новые бриджи, весь в коричневом и бежевом с головы до ног. И я – в потрёпанной одежде, с красными сжатыми руками – за решёткой, как преступница. 

«Ты пойдёшь к партизанам, Суля? Да? Подойди поближе к забору, пожалуйста». - «Пожалуйста, Эдди, уходи. Я не хочу попасть в тюрьму, как Абрам, за «осквернение расы». Прощай».

Ещё одна глава была закрыта.

Утром мама и папа уже были одеты, и вода кипела. Кипяток и кусочек хлеба – хороший завтрак. Я научилась откусывать и держать кусочек хлеба под языком, чтобы хватило на дольше, потом жевала и медленно глотала. Еды не будет до вечера. 

Скоро послышались свистки, и все пошли во двор, где их пересчитают, а оттуда – на работу. Я спряталась в своём укрытии под нарами. Через какое-то время я услышала: «Сулик, это я, Рита. Ворота скоро откроют. Выходи». Я взяла свитер, пальто у меня не было, и пошла из барака. Вошла мама. «Ты снова уходишь? Может, останешься?» Прости мне, дорогая мама, что я оттолкнула тебя с дороги, даже не обняв. Я не сказала до свидания папе. Я бежала к воротам. Возле ворот стояла Рита и мужчина, которого мы знали. Проходя мимо, я прошептала: «Пошли». – «Нет», - прошептала она в ответ.